 |
![[Image]](http://www.russiantown.com/images/red.gif) |
Прямой эфир радио “Русский Город”
слушай НАШЕ радио |
|
|
ПРИЗВАНИЕ – ЭТО ТО, ЧТО ВЕДЕТ НАС ПО ЖИЗНИ...
Человека, имеющего диплом инженера, считают инженером. Да он и в вправду инженер. Получше других инженеров, а, может быть, похуже, но всё равно – инженер. Такая же ситуация с педагогом, ветеринаром, бухгалтером, фармацевтом... То есть, какой диплом получил человек по окончанию вуза, такой он и специалист. Человек с дипломом штурмана – штурман, с дипломом геолога – геолог.
А с дипломом журналиста? Актера? Композитора? Поэта?
Тут разговор особый. Грубовато, но в самую точку по этому случаю высказался Маяковский: «Если тебе корова имя, то должно быть у тебя молоко и вымя. А если нет у тебя молока и вымени, то черта ль с твоего коровьего имени!»
Творческой профессии можно научиться, но ей нельзя научить. Творческая профессия требует призвания, и оно, призвание, ведет человека по жизни, а не диплом. Призвание формирует и внутренний мир человека, и его поведение. Есенин писал: «...коль родился я поэтом, то целуюсь, как поэт». В этом шутливом заявлении есть глубоко упрятанная правда. И Есенин, и Маяковский всю свою жизнь, от первого дня до последнего, прожили, как поэты. Между прочим, без дипломов.
Ссылка на гениев понадобилась только потому, что их пример ярче высвечивает мысль о призвании. На самом деле хороших и разных профессионалов в творческой деятельности - по призванию и, в основном, с дипломами - очень много. И главное для них - и в жизни, и в работе – их творческие поиски и находки.
Профессионал в творческой деятельности и наш собеседник – Эдуард Котов. Его делом была и остается философия. Философия по определению – как система идей и взглядов на мир и на место в нем человека. Философия по призванию – как нечто влекущее за собой, предопределяющее и позицию, и выбор, и поведение.
 Эдуард Котов прилетел из Москвы, гостит у сына – доктора Лоуренса Эппельбаума, восхищается Атлантой, живописной природой Джорджии и находит, что несмотря на изобилие автомобилей, дышится здесь легко и свободно.
Его рассказ о себе – это прежде всего рассказ о его работе, о том, как и куда она его вела, какие горизонты открывала, в какие глубины помогла заглянуть, какие вопросы ставила и какие ответы предлагала, какого напряжения души и ума требовала, каким счастьем понимания и познания награждала...
МЫ ШУТИЛИ: НАС ГОТОВЯТ ДЛЯ ДРУГОГО ГОСУДАРСТВА
Я окончил один из самых лучших вузов страны - Ленинградский университет, философский факультет. Учился в 1956 – 1962 гг., в замечательный период оттепели, когда там преподавали вернувшиеся из лагерей и ссылок выдающиеся специалисты, настоящие звезды в тех науках, которым они посвятили свою жизнь. Система обучения на философском факультете была в то время поистине уникальной. Мы даже шутили, что нас готовят для другой страны. И в самом деле, на нашем курсе было всего сорок студентов, 25 из Союза и 15 студентов из стран соцлагеря. Весь курс был разбит на восемь групп – по определенным специализациям, причем, большая часть занятий – семинаров, лекций – проходила в группах, где нас, студентов, было всего пятеро, а иногда и меньше. То есть, практически занятия велись с каждым студентом индивидуально, по максимуму наших способностей. Естественно, что преподавание в целом было ориентировано в русле марксистско-ленинского мировоззрения, но это не были узкодогматические, зашоривающие рамки. Наши профессора были специалистами широчайшего кругозора, исключительной глубины и, по сути дела, они преподавали нам теорию познания, берущую начало в глубине веков и восходящую к нынешним феноменальным достижениям науки в космогонии и микромире, физике и биологии, информатике и создании искусственного разума, генетике и антропологии... Смысл такого подхода, такого охвата знаний блестяще сформулирован гениальным физиком Гейзенбергом в его определении философии как пути от неизвестного к известному. Назову только некоторых из наших выдающихся наставников, чтобы дать представление о той интеллектуальной, творческой атмосфере, в которой происходило наше профессиональное становление. Это – ученый с мировым именем Игорь Кон, психолог и замечательный знаток истории философии. Это – Александр Попов, имевший пять ученых степеней: три докторских (одна из них – в области математики) и две кандидатских. Это – Борис Ананьев, автор фундаментального исследования в области психологии «Человек как предмет познания». И многие другие.
О том, насколько наша учебная программа отвечала требованиям времени, можно судить уже потому, что мы достаточно основательно знакомились с философскими системами таких крупнейших западных мыслителей двадцатого столетия, как Ясперс, Хайдеггер, Витгенштейн, Сартр, влияние которых во многом определяет пути развития философской мысли и в новом, двадцать первом веке... Лично для меня, увлекшегося проблемами психологии творчества, особый интерес представляли не только работы, но и сама личность таких гениев, как Карл Ясперс, Мартин Хайдеггер, Зигмунд Фрейд, Карл Юнг. Все они были крупнейшими психиатрами, рассматривали отклонения от неких норм в поведении, мышлении, сознании человека с точки зрения особенностей его сознания, в том числе и сознания продуктивного, творческого. Соответственно, и в современной художественной литературе я выделаю несколько величайших, знаковых фигур, сумевших выразить в своих произведениях самые острейшие проблемы духовных исканий человека и человечества в контексте капитального пересмотра унаследованных ценностей культуры и шире – ценностей цивилизации. Это – Томас Манн, Франц Кафка, Джеймс Джойс, Марсель Пруст. Незабываемое впечатление произвел на меня в свое время утонченный блеск романа Луи Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи». Кстати говоря, года два назад рукопись этого произведения была продана в Париже на аукционе по рекордной цене - за 1,6 миллиона долларов. Ранее этот рекорд принадлежал рукописи романа Ф.Кафки «Процесс», которая в 1988 году на аукционе в Сотсби была приобретена за 1,3 миллиона долларов... Но это – к слову. Любопытная подробность.
Неоценимым вкладом в наше образование стало и основательное изучение русской философии. Запомнился дуэт блестящих специалистов в этой области Никандрова и Галактионова. Насчет дуэта я не оговорился, – они читали лекции вдвоем, подхватывая мысли друг друга, дополняя, развивая, поворачивая поток размышления в новые, неожиданные и потому особенно интересные направления. Но надо сказать, что и сама тема исключительно богата возможностями именно такой нетрадиционной подачи материала. Какое созвездие сверкающих имен! Какая творческая самобытность, отличающая таких мыслителей девятнадцатого века, как Чаадаев, Герцен, Писарев, Владимир Соловьев, а на рубеже двадцатого века – Бердяев, Флоренский, Сергий Булгаков, Николай Лосский, Карсавин. Ну, разумеется, такие писатели, как Достоевский, Андрей Белый, Мережковский, Розанов... Русская мысль, русская литература на переломе от века девятнадцатого к двадцатому – это моя стихия, это область моего стойкого интереса, не подвластного ни модам, ни Времени.
А вообще-то лучше всего о писателях говорить в своем кабинете, у стенки с их книгами... Ведь все эти авторы – мои постоянные собеседники, в диалоге с ними идет напряженный анализ проблем, сомнений, намечаются какие-то новые пути в поисках жизненно важных ответов.
БЕСПАРТИЙНЫЙ ФИЛОСОФ?!
Это может показаться невероятным, но я, закончив философский факультет, работая преподавателем в вузах, а в последствии, будучи заместителем директора крупного научно-исследовательского института, никогда не был членом партии и не соглашался на этот шаг даже тогда, когда мне предлагали должность директора института или директора крупного вычислительного центра.
После окончания университета я преподавал философские предметы в Риге, в Художественной академии. У меня было много друзей-художников. Преподавал я и в Консерватории. Много было и друзей-музыкантов. Все они были людьми неординарными, способными на подчас весьма рискованные поступки. Так, например, чтобы поиграть на знаменитом органе Домского собора, проникали в храм по крыше, через слуховые окна... Включали уникальный инструмент, прекрасно представляя себе, какими последствиями может обернуться такое самовольство. Но ведь не всю же свою жизнь играть на домашней фисгармонии, у которой педали подвязаны вафельным полотенцем!
Сам я ни на каких музыкальных инструментах не играю, но музыка сопровождает меня с самого раннего детства. По началу это был театр, балетные спектакли, потом - оперные, потом последовала музыка симфоническая, камерная... У меня в квартире музыка звучит во всех комнатах и даже на кухне. Серьезная, классическая. Хотя отдаю должное и классике джазовой... Ну, а в консерватории я читал лекции по музыкальной эстетике. Собственно, это та же общефилософская эстетика, но обращенная в сферу музыкального искусства. Мне такой подход был очень интересен, особенно в плане исторической смены эстетических ориентиров и критериев, возникновения и развития новых стилей, отражающих глубинные изменения в мировосприятии, обновление фундаментальных понятийных категорий. Чтобы в этом убедиться, достаточно назвать ряд имен – скажем, таких как Бах, Моцарт, Бетховен, Шуман, Вагнер, Чайковский, Дебюсси, Равель, Рахманинов, Стравинский, Шёнберг, Шостакович, Шнитке... Недаром серьезный композитор и выдающийся музыкальный теоретик, академик Борис Асафьев одну из своих капитальных работ так и назвал: «Музыкальная форма как процесс».
«ФРЕЙД В ИСКУССТВЕ»
Следующим большим этапом моей биографии стала жизнь и работа на Дальнем Востоке – сначала в Хабаровске, в городе, где я родился, а затем во Владивостоке.
Должен сказать, что период работы в Хабаровском политехническом институте на всю жизнь оставил радужное впечатление. Как можно забыть сводные лекции, когда в амфитеатре огромнейшей аудитории собиралось по 500-600 студентов! А ведь бывали случаи, когда эта восторженная молодежь награждала лектора дружными аплодисментами. Но ведь это действительно нелегко – не только удержать внимание многочисленных молодых слушателей, но и произвести на них столь сильное впечатление, чтобы их азарт, волнение, воодушевление выразились, вырвались в совершенно спонтанной овации. Не без гордости признаюсь, что мои слушатели не раз прерывали и завершали мои лекции такими искренними высокими оценками.
Работал я и на Хабаровском телевидении, был ведущим молодежной и театральной программ... И вообще Дальний Восток пришелся мне по душе. Я побывал и на Севере, и на Тихом океане – плавал на крупных кораблях. Вдохнул воспетый в известной бардовской песне запах тайги, окунулся в таежные туманы... А позже без колебаний перебрался во Владивосток, по достоинству оценил своеобразие и живописную красоту этой столицы тихоокеанских моряков.
Во Владивостоке я читал курсы по всем философским предметам, работая одновременно в семи вузах, в том числе и на Высших Курсах командного состава Тихоокеанского Военного Флота. Вот где была совершенно необычная аудитория – высокообразованные военные моряки, с «поплавками» на груди, свидетельствующими об окончании нескольких солидных высших училищ и академий. С такими слушателями нужно было работать на пределе своих возможностей, как говорится – на всю катушку. Думаю, это было бы серьезным испытанием для любого специалиста. И потому с особым удовлетворением вспоминаю, что я такое испытание выдержал с честью.
В том же Владивостоке я читал публичную лекцию «Фрейд в искусстве» - по тем временам фантастическая дерзость. Должен признаться, на эту акцию меня подтолкнул не только творческий интерес, но и в какой-то мере... моя врожденная соревновательность. Дело в том, что моим базовым институтом был Институт искусств, где профильные преподаватели – музыканты, певцы, дирижеры и др. – имели свои бенефисные концерты. Ну, а какой концерт мог бы предложить публике преподаватель философии? Но не с моим характером было примириться с такой ситуацией. Вот и родилась идея вышеназванной лекции. И, надо сказать, аудитория у меня собиралась элитная, интерес к моим выступлениям был огромный, а я со своей стороны делал всё, чтобы не обмануть ожидания слушателей.
ТЕКСТ И ПОДТЕКСТ
Из этого примера не следует, однако, делать вывод, что работа складывалась легко, свободно, без идеологического контроля и прессинга. На занятиях регулярно появлялись комиссии, которые особенно бдительно подсчитывали, сколько раз в течение лекции или семинара названы имена классиков марксизма-ленинизма. Вот это и есть то самое начетничество, за которым настоящего понимания марксизма нет и в помине. А ведь тот же Маркс как мыслитель чрезвычайно широк, сводить всю его деятельность только к разработке экономической теории капитализма, только к «Капиталу», «Коммунистическому манифесту», «Критике Готской программы»... – это значит чрезвычайно обеднить его наследие, отбросив всё то, что свидетельствует о его живом интересе к проблемам философии, эстетики, культурологии... С каким вниманием были в свое время встречены работы Лукача, посвященные творчеству молодого Маркса, каждой своей строкой расшатывающего догматические схемы казенного марксизма. Как тут не вспомнить горькие слова Энгельса в одном из его последних писем, где он признается, что читая всё публикуемое под флагом марксизма, он вынужден сказать о себе, что он – не марксист.
Вот почему я, как и многие мои коллеги, искал и находил такие проблемы философии, этики, эстетики, где можно было поработать, что называется, для души. Для меня таким направлением, как я уже говорил, стала тема психологии творчества, которую я штурмовал с самых разных сторон, в том числе и на протяжении своих десятилетних занятий психиатрией. Мог ли я на этом направлении миновать работу Цезаря Ломброзо «Гениальность и помешательство»? Могли не прийти к исследованиям основоположника психоанализа Зигмунда Фрейда? И разве его замечательная работа о Леонардо да Винчи не является интереснейшей попыткой объяснения сокровенных загадок самого механизма человеческой гениальности?
А с другой стороны, - но, образно говоря, к тому же берегу, к тем же фигурам - меня подталкивало стойкое увлечение сложными процессами, глубокими противоречиями, острейшими проблемами в европейской культуре второй половины XIX века. То есть, оба моих устремления, по сути дела, фокусировались в одном большом вопросе, который можно было бы назвать так: философия искусства и искусство философии. И в самом деле, если мы попытаемся найти ключ, приближающий нас к пониманию загадки творческой гениальности живописцев Ван Гога или Поля Гогена, поэтов Поля Верлена или Артюра Рембо, писателей и драматургов Оскара Уайльда или Генрика Ибсена, философов Кьеркегора и Ницше, мы неизбежно обратимся к психоанализу и шире - к общей радикальной перестройке представлений о человеке, обществе, мироздании, уходящей своими корнями в особую историческую и интеллектуальную ситуацию второй половины и особенно конца XIX века.
Прослеживая генезис этой перестройки сознания в двадцатом веке, мы, естественно, приходим к Сартру и Камю, Гейзенбергу и Вернадскому, Винеру и Тойнби, Маркузе и Грамши...
А всё начиналось во второй половине XIX века, в то самое время, о котором великий Флобер в одном из своих писем заметил, что «...нашим делом будет самое трудное и наименее славное: переход».
Как видите, специальная на первый взгляд тема лекции «Фрейд в искусстве» на самом деле содержала в себе большой подтекст и, по ситуации, всегда могла быть продвинута в любом из бегло намеченных здесь направлений. Я думаю, этим и объясняется тот отрадный для меня факт, что аудитория на моих, как я их в шутку называл, «бенефисах», всегда была достаточно широкая и очень заинтересованная.
ДВА АМЕРИКАНСКИХ ДИПЛОМА
И вот я снова в Латвии, в Риге. Работаю в научно-исследовательском Институте планирования при Госплане республики. На первый взгляд – далековато от философии. В общем – да, но сферой моей деятельности было то, чем я всегда интересовался и занимался для себя: психология и социальная психология, фактически тесно смыкающиеся с современной философией. И здесь я, не заостряя внимания на источниках, разумно избегая нежелательных осложнений, пользовался современными инструментами и методиками социопсихологического анализа (к примеру, тестированием), соответствующим образом адаптируя всё это применительно к нашим реалиям. Работая на стыке многих направлений, в так называемых «пограничных зонах», я довольно скоро натолкнулся на «золотую жилу» - МТМ, систему нормирования времени микроэлементных движений. То есть, это такое технологическое нормирование, которое строится на анализе микродвижений глаз, рук, корпуса, ног. Впервые подобные методики были разработаны в России в начале 30-х годов профессором В.М.Иоффе. Однако в то время они казались слишком усложненными и распространения не получили. Победное шествие ЭВМ с одной стороны и возросшая цена каждой рабочей минуты с другой стороны обусловили не только возрождение интереса к микроэлементному анализу трудовых процессов, но и широкому практическому внедрению соответствующих методических разработок. Особенно мощное развитие это направление получило в США, где стали с большой эффективностью применяться различные системы МТМ, в частности, одна из наиболее удачных, получившая название “Work Factor”. О том, какое значение придается в Америке МТМ видно из того, что специализация в этом направлении подразделена на семь восходящих ступеней, и освоение каждой ступени подтверждается соответствующим дипломом. Так вот мне первому в республике и, должно быть, одному из первых в Союзе удалось получить два американских диплома, подтверждающих мою международную квалификацию в одной из самых прогрессивных областей анализа процесса труда с приоритетным учетом именно «человеческого фактора».
НА ЗАМЕТКЕ У ПАРТКОМА
Успешно продвигая в жизнь системы нормирования микроэлементных движений, я побывал в служебных командировках в Далласе, ставшем городом-побратимом Риги, организовал у нас при политехническом институте внедренческий центр... Одновременно с этим мне удалось выполнить достаточно глубокие социологические работы, связанные с оценками потребностей людей, представляющих различные социальные группы и слои населения. Надо сказать, что подобные темы напоминали минные поля, на которых практически невозможно было где-нибудь да не подорваться. В моем случае такой вариант был особенно вероятен, поскольку для меня объективность исследования была делом профессиональной чести, так что если я, к примеру, видел процветающую во всех республиках практику подтягивания показателей уровня потребления местного населения путем учета того, что потребляется туристами и значительным контингентом тех, кто приезжает из других регионов на страны на отдых, то я указывал не методологическую недопустимость такой, если называть вещи своими именами, подтасовки. Естественно, отчеты с моими данными притормаживались, а то и вовсе отлеживались на полке, тем более, что бывали случаи, когда они, кроме всего прочего, еще и могли стать серьезной помехой при защите чьих-то уже готовых кандидатских, а то и докторских диссертаций.
Все же мои деловые качества, как видно, перевешивали и подобные столкновения, и даже мою беспартийность. В конце 80-х годов я был уже заместителем директора института, руководил многими отделами, где трудилось немало прекрасных специалистов. Это было время начала и нарастания очередной волны эмиграции из Союза, значительную часть которой составляла творческая, научная и техническая интеллигенция. Естественно, что я с сочувствием и пониманием относился к тем работникам нашего института, которые сообщали мне о принятых ими решениях покинуть цитадель развитого социализма. Надо сказать, партком довольно оперативно «просек» эту мою позицию и неоднократно строго указывал мне на недопустимость либеральничания, а тем более попустительства в отношении тех, кто меняет неоспоримые советские преимущества, на подозрительные капиталистические соблазны. Я думаю, что такая парткомовская оценка в доперестроечное время определенно закончилась бы для меня самыми радикальными оргвыводами. Но парткомовское время уже истекало, партийных деятелей обессиливала растерянность, их влияние таяло на глазах. В нашем республиканском министерстве рассматривали вопрос о том, чтобы выделить мне здание с необходимым объемом помещений для организации школ и курсов подготовки специалистов по системам МТМ... Но так как рассмотрение вопроса происходило уже в 1990 году, нетрудно догадаться, что ничего из этой затеи не вышло, поскольку буквально одним годом позже рассыпалась, уходя в историю, та страна, в которой мы жили, развалилась огромная империя «нерушимого» Советского Союза.
РАЗОБРАТЬСЯ. ОСМЫСЛИТЬ. ПОНЯТЬ...
А нынче, учитывая мой пенсионный возраст, можно было бы, кажется, засесть за интереснейшую работу: систематизацию и осмысление огромного, накопившегося в разных плоскостях, собственного опыта. Нет, не для того, чтобы кого-то поучать, к этой роли я никогда не стремился. Это не моя стихия. Мне гораздо интереснее диалоговые встречи, когда в аудитории разворачивается живое обсуждение какого-то интересного предмета. Конечно, тут есть определенная трудность – удерживать разгоряченных собеседников, а иногда и самого себя в очерченном кругу заявленной для обсуждения темы... Но зато какое огромное интеллектуальное удовлетворение приносит такое пылкое столкновение мнений, суждений, собственных точек зрения, смелых предположений, неожиданных догадок...
Как знать, может быть судьба еще сделает поворот в эту сторону. А пока одно из моих исследований в последнее время – это анализ соотношения религиозного сознания и материализации этого сознания в виде храмов, служителей, ритуальной атрибутики... И это не обязательно церковь со всеми ее церемониями. Это может быть и партком с непременной «наглядной агитацией», с апробированными, как заклинания, штампованными речами. Это может быть и нынешний «пиар»... А то и всё вместе – с логическим итогом, когда личность поставлена на колени, когда понятие личности вообще исчезает, как таковое. Когда разрушаются понятия права, правового сознания, собственности. Когда маленьких воришек бьют на радость большим. Когда «новый русский» посетив, наконец, Эрмитаж, делится впечатлением: «Чистенько. Но – бедновато»...
* * *
Эдуард Котов по-настоящему увлечен беседой. Но время нашей встречи подходит к концу. Мы, конечно, надеемся на продолжение разговора. Тем более, что наш собеседник наметил столько интересных направлений такого продолжения.
И это неудивительно. Ведь настоящая, живая, ищущая философия всегда занималась и занимается теми вопросами, которые более всего волнуют людей. Теми проблемами, от решения которых зависит главное в нашей судьбе – каким будет наш завтрашний день, наше будущее.
|
|
